Дмитрий Токман

Архивы
Свежие комментарии

Размышлениями на тему Полковника и его ниши внутри далеко не монолитной стены русского рока я хотел поделиться довольно давно. Однако к тому существовали трудноодолимые препятствия. При жизни Алексей Евгеньевич Хрынов всегда был глубоко симпатичен автору этих строк – как умный, талантливый, демократичный человек с отличным чувством юмора.  А выступать со своими кривыми заметками после его смерти и подавно представлялось мне делом гнусным и аморальным.

В течение последующего десятилетия необходимость высказаться на эту тему успешно сдерживалась целым ворохом рисков – выглядеть эпатажно, быть заподозренным в пиаре на крови, сведении неких (полностью отсутствующих) личных счётов, et cetera, et cetera. И вот наконец-то отличный, этически безупречный повод для высказывания возник в самом конце 2019 года, когда – после семи лет героических усилий со стороны Вадима Демидова и Олега Ковриги из «Отделения Выход» – свет увидел диск-трибьют, осенённый такими именами, как Леонид Фёдоров, «Разные люди» и Чиж. А значит, нет смысла далее держать в себе сложную эмоцию, именуемую опошленным словосочетанием «когнитивный диссонанс».

Да ладно, к чёрту лукавство! Дело не только в этике и не только в проблемах когниции. Скажу предельно прямо: идти против течения всегда тяжело. В особенности – когда пытаешься замахнуться на фигуру, обретшую статус культовой задолго до кончины. Ведь Полковник не просто архипопулярен (по крайней мере, в масштабах отдельно взятой Нижегородчины), он до известной степени – один из символов нижегородской идентичности. И в этом смысле любой, пытающийся объявить этот символ токсичным для рок-культуры или же культуры в целом, обречён на такие минусы в карму, что впору озаботиться, как бы самому коньки не отбросить…

И тем не менее, сделаем то, что должно. В моём понимании Алексей Хрынов a.k.a. Полковник – прекрасный человек, талантливый автор, – не смог, да и не захотел избежать известного соблазна: купаясь в приливных волнах собственной популярности, он предпочёл не тянуть аудиторию до собственного уровня, а нагибаться навстречу ей – порой достигая откровенно унизительной позы. Более того – в известном смысле Полковник стал духовным предтечей Шнура: обладая несомненным даром, дьявольским обаянием и мощным культурным потенциалом, он методично – песня за песней, концерт за концертом – разрушал вкус и развращал сознание своих слушателей.

Предваряя любые упрёки в ангажированности и очернительстве, хочу сразу заявить: ровно 30 лет назад автор этих строк носил Полковника на руках – причём в самом буквальном смысле слова. Случилось это в 1990 году в Череповце, на фестивале «Рок-акустика», где Алексей выдавал своим замогильным басом «Волгу да Оку» и «Горьких людей». Зал был подорван, слушатели вскакивали с мест, а я метнулся за кулисы и, сграбастав этот центнер застенчивости в объятия, пару раз подкинул пусть и на ничтожную, но всё же высоту. Это был жест искренней гордости и за Нижний, и за то мощное слово, которое удалось произнести нашему земляку в новом для него фестивальном антураже, на одной сцене с не последними людьми русской рок-сцены. Тогда мне казалось, что это, как в «Касабланке», «начало прекрасной дружбы», что на наших глазах рождается художник, который ещё порадует нас разнообразием палитр и масштабностью задач. Но увы…

Последующие годы показали, что Полковник выбрал логичный, очевидный, но при этом слабо коррелирующий с масштабом его таланта путь, который точно описывается зачином стихотворения покойного Геннадия Жукова – «О, как я хочу быть понятен простому народу!». Хрынов предпочёл бубну шамана колпак скомороха. В лучшие свои годы он, подобно Зыкиной из анекдота, мог просто выходить на сцену и ничего не петь – а зал был полностью его. Полковник имел всё, чтобы стать трибуном никак не слабее Летова: заставлять мозг кипеть, сердце – рваться, вести за собой, посылать адептов на жизнь и смерть, на баррикады или в правительство – неважно. Как, собственно, и предполагает неписаный устав русского рока. Так неужто чего-то не хватило – смелости, темперамента? Или, будучи вполне трезвым человеком (по крайней мере, в житейском, неалкогольном смысле этого слова), Алексей оценил вытекающие из возможностей масштабы ответственности, под гнётом которой он уже никогда не смог бы существовать как прежде?

Так или иначе, но Алексей свой выбор сделал. Его амплуа – развлекать. Веселить. Доводить до слёз, но до тех слёз, которые от смеха. Вместо того, чтобы направить армию поклонников на вражеские редуты, Полковник предпочёл примирить своих с чужими, условно говоря – научить жить в говне вместо того, чтобы хотя бы попытаться ликвидировать говно. Он предлагал торможение вместо возбуждения, пузырь портвейна вместо осмысления и программы действий. Его лирическим героем стал парень с Автозавода, из Сормова, с любой другой рабочей окраины, маленький человек, живущий «натуральной» жизнью, понимающий, что от него в этой жизни зависит хер да маленько и почитающий за благо хотя бы вволю постебаться над «хозяевами жизни» под бутылку-другую. Не более. Но и виновники всех бед этого маленького человека назывались автором довольно туманно – чаще всего, в обезличенной форме – все эти «прапоры», «управители», «менты». И чисто анархический импульс как предел возможного протеста: «Вот бы армию по хатам возвернуть».

С волками жить – по-волчьи выть. Очертив себе аудиторию и инструментарий, Полковник был просто обречён на вкусовые проколы и провалы. Я сейчас ни в коем случае не имею в виду его поэтическую технику – в лучших своих проявлениях она была вполне адекватна поставленным задачам, со всеми приличествующими случаю аллюзиями и реминисценциями, ассонансами и аллитерациями. А вот проблем со вкусом – этого родового проклятия множества провинциальных и не очень авторов – Алексею избежать не удалось. До той высокой планки, которую демонстрировали Башлачёв, БГ, Науменко, Полковничьи тексты (про музыку я сейчас вовсе умолчу) дотягивали далеко не всегда. И ладно бы проблемы со вкусом наблюдались у самого автора – так ведь нет! Просто ему казалось, что так – лучше. 

Увязая в стилизации под народную (а точнее – псевдонародную) песню с её знакомой и понятной структурой («где надо гладко, а где надо – шерсть» – как сказал по иному поводу Бродский), Хрынов сам наступал себе на горло, обуживая спектр возможных смыслов. Со временем откровенное тиражирование интонации, языка и эстетики стало его трейдмарком. Простые рифмы, простые мелодии, гармонии, сюжеты, хохмы, анекдоты, частушки с припевками и прочий застольный фолк – дрейф в том самом направлении, на котором сложили буйны головы «Сектор Газа» и «КиШ». Простота в средствах – как стремление понравиться. Ведь среди многотысячной, литературно неискушённой аудитории «ореховских (т.е. в нашем случае – что-то сложное, утончённое, требующее предварительного знакомства со значительным корпусом текстов) любят не все».

Раз уж к слову пришёлся один из хитов Полковника – «Шёл мужик», – надобно остановиться на нём подробнее. Для меня нет сомнений, что в этом программном сочинении Алексей, в общем-то, изобразил самого себя, обозначив собственную миссию в жизни и искусстве. Да, как любой добрый, щедрый человек с большим сердцем и развитым навыком эмпатии, он всегда был готов «угостить, кто страдает без курева, похмелить родниковой водой». Но давайте на мгновение задумаемся: а не мог бы произнести тех же слов любой, кто, по его собственному убеждению, несёт людям то, в чём они наиболее остро нуждаются? Скажем, наркодилер, бутлегер или сутенёр? Ведь кого из этой публики ни спроси – у каждого наготове ответ «А что плохого я делаю? Я же людям помогаю!» Однако вопросов на тему, почему им столь нередко доводится залегать в межевой полосе, уже не возникает. В этом смысле терапевтический механизм песен Полковника до боли напоминает позицию горьковского Луки: сегодня – помочь, утешить, произнести главные слова, а завтра – трава не расти. Завтра будет завтра…

Между тем сама эта тенденция – нравиться слушателю с непритязательным художественным запросом, давать ему то, чего он ждёт, вместо того, что ты мог бы дать, – очень опасна. Этот пассажир не ловит нюансов, не детектирует иронии, а сатиру в свой адрес склонен воспринимать как гимн. Так было и с Цоем, которого (на моих глазах) лихо распевала гопота. Так случилось и с Полковником, когда высмеивание им эстетики быдла, уж простите, самим быдлом было понято как акт его канонизации.

Позволю себе крохотное отступление. Когда в 1996 году скоропостижно скончался Сергей Курёхин – музыкант без преувеличения великий, чей вклад в русскую музыку – рок, джаз и симфоническую – не подлежит никакому сомнению, телеканал «Россия» взял комментарий у БГ. Рассуждая о подоплёке столь раннего и внезапного ухода, тот произнёс для многих довольно загадочную фразу: «Заигрывание с фашизмом ни к чему хорошему привести не может». Это был намёк на некоторые контакты покойного с русским националистическим движением, которые, по убеждению Гребенщикова, не добавили и не могли добавить Курёхину дней на этой земле. 

В этом смысле резонно предположить, что регулярный запрос от той части аудитории, с которой Полковник не сел бы на одном поле, вряд ли обнадёживал его как творца. Многое ли считывают двоечники из текста архипопулярной песни «Душегуб», кроме месседжа «убей мента»?! При всём уважении и даже обожании приходится признать неопровержимое: если высмеиваемого автором персонажа принимают за авторское альтер-эго, а того, по старой русской традиции, смешивают с самим автором – это уже проблема автора… Не здесь ли притаились корни затяжного романа с алкоголем у достаточно успешного Хрынова? Впрочем, признаю, что подобная формулировка вопроса метит явно ниже пояса.

Ярким примером хохмачества на потребу низкому вкусу мне видится откровенно порнографическая – во всех смыслах слова – песня «Два солнца». По посылу это как бы самоирония, однако текст до такой степени насыщен самодовольством, что уже ко второму куплету перерастает в беззастенчивый гимн самому себе, отсылая к некогда известному «Нас на свете два громилы – один я, другой Гаврила». И тот факт, что на новоизданном трибьюте гимн этот исполняет непосредственно продюсер Вадим Демидов, славящийся тонким и деликатным подходом к сочинению и записи собственного песенного материала, – звонок более чем тревожный. Вадим, нежным, интеллигентным, далёким от Полковничьей разухабистости голосом выпевающий про отцовское семя, «три пера», яйца от Фаберже и осквернение белого рояля, более всего напоминает в этом амплуа подростка, который, прежде чем спуститься на прогулку во двор, старательно репетирует перед зеркалом скороговорку «ёб твою мать»…

Преждевременная, безвременная смерть – это всегда не только горе, но и дополнительный фактор драматизации. «Кто кончил жизнь трагически – тот истинный поэт», разъяснял нам советский классик. Однако при этом неплохо бы помнить, что некоторое количество талантливых людей не пьют, не колются и не нюхают (взять того же Демидова), да что говорить – даже не изменяют жёнам! И при этом умудряются довольно успешно реконструировать драматические ситуации на стыке жёстких жизненных обстоятельств. Значит, есть всё-таки магическое средство Макропулоса, позволяющее если и сжигать себя, то в гораздо более щадящем режиме, и сочетать принадлежность к рок-тусовке с известной щепетильностью как при селекции собственной аудитории, так и в постановке творческих задач…

P.S.: Десять лет назад один человек, очень близкий к покойному Полковнику, задолжал мне 5000 рублей. Не отдал по сей день. «Казалось бы, при чём здесь Лужков?» – вопрошает народная мудрость, заставляя провернуться в гробу ещё двух харизматичных покойников. И чем на это возразишь? Разве что разбитной частушкой 20-х годов минувшего века. «Анархист в сенях стащил // Полушалок тёткин. // Ах, тому ль его учил // Господин Кропоткин?!» Может, и не тому вовсе. Но на этот случай есть третья цитата: «Нам не дано предугадать, // Как слово наше отзовётся…» И на этом прекратим дозволенные речи. Sapienti sat.


Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.